Тоска по лучшей жизни

История несостоявшегося возвращения

Из «Писем в Эрец-Исраэль»

Януша Корчака


… Мы не даем вам Бога, ибо каждый из вас должен сам найти его в своей душе, не даем Родины, ибо ее вы должны обрести трудом своего сердца и ума.
Не даем любви к человеку, ибо нет любви без прощения, а прощение есть тяжкий труд, и каждый должен взять его на себя.
Мы даем вам одно: тоску по лучшей жизни, которой нет, но которая когда-то будет, по жизни в Правде и Справедливости. И может быть, это стремление приведет вас к Богу, Родине и любви…

Януш Корчака
Из текста «Прощание» (1919),
адресованного выпускникам Дома сирот.
 


«… я все еще надеюсь,
что немногие оставшиеся мне годы
проведу в Эрец-Исраэль,
чтобы оттуда тосковать по Польше…»

Януш Корчак
из письма Иосефу Арнону,
8.10.1932


1934 г. и в 1936 г.
Я.Корчак ездил в Палестину

27.1.1928
Письмо к Эстер Будко-Гад

Уважаемая панна Эстерка,
Ваше последнее письмо – важное для меня свидетельство, подтверждающее то, что я думал об Эрец-Исраэль и работе там. Много наивных мечтаний и юношеских иллюзий, а потому и горьких разочарований связано с Эрец-Исраэль. Когда проходят энтузиазм, декламация и восторженная погоня за впечатлениями, остаются трезвые и холодные факты.
Оторванные от своей земли, мы укоренились в стране сосен, снегов и изгнания – физически и морально. Попытка соединить концы нити, порванные две тысячи лет назад, - дело трудное: оно преуспеет, так как этого требует история, но сколько понадобится трудов и мучений!...
… Вся тоска, не еврейская, а человеческая, стекается в Эрец –Исраэль, всякое беспокойство и духовная борьба. Если будете лгать самим себе, сделаете свой труд еще более тяжелым. Только мужское упорство, решение быть постоянным…
…Самое легкое - умереть за идею…  Гораздо труднее жить во имя идеи, изо дня в день, из года в год.
Много интересных и важных вещей может рассказать миру Эрец-Исраэль. Но не слишком ли много экспериментов так сразу, внезапно?
Не так уж много осталось мне жить, чтобы я мог посвятить десять лет телесному и духовному приспособлению к новым условиям дыхания, пищеварения и зрения. Ведь и глаза должны привыкнуть к обилию света, а может быть и к пыли?
Пока что я не чувствую необходимости видеть эти места; мне достаточно того, что я читаю, думаю и представляю себе. Более того : проблема «Человек», его прошлое и будущее на земле несколько заслоняет от меня проблему «Еврей». Темой работы я избрал ребенка. Меня не обманут красноречивые рассказы о необычайных чудесах, происходящих с ребенком в Эрец-Исраэль. Нет, ему и там плохо, потому что и там его не понимают «чужие», взрослые люди.

Жму руку, с приветом
Корчак


8.10.1932
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
… я все еще надеюсь, что немногие оставшиеся мне годы проведу в Эрец-Исраэль, чтобы оттуда тосковать по Польше.
… есть страдания, принижающие человека, но есть и такие, что возвышают его. Тоска придает ему глубину и силу…

Жму руку
Гольдшмидт


15.5.1933
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
… Достаточно мне было познакомиться с 10-15 из переселившихся в Эрец-Исраэль, чтобы узнать, каковы там люди: такие же, как в любом другом месте. Это внутри. А снаружи  - больше горечи и тоски…
Если бы судьба захотела, чтобы я поехал в Эрец-Исраэль, то я поехал бы не к людям, а к мыслям, которые родились бы у меня там.  Что скажет мне гора Синай, Иордан, могила Иисуса, Университет, пещеры Маккавеев, озеро Киннерет, а потом, может быть, Пурим в Тель-Авиве, плантации цитрусовых. Ведь я пережил бы тогда двухтысячелетний исторический опыт Европы, Польши, еврейских скитаний.
Мир нуждается не в работе и не в апельсинах, а в новой вере. Вера в будущую жизнь должна быть связана с ребенком, как с источником надежды…
С приветом и лучшими пожеланиями, жму руку

Корчак


20.3.1934
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
Поездка в Эрец-Исраэль – дело решенное, только отложу ее, вероятно, до августа. Я слишком стар, чтобы носиться  по свету без цели или только  ради удовлетворения обычного человеческого любопытства. Я должен знать, что я скажу Эрец-Исраэль о ней самой и о Польше, и что скажу Польше об Эрец-Исраэль.
Оставить все на волю случая или интуиции, или хорошенько подготовиться внутренне и читать, чтобы знать, что я ищу. Вот причина моих колебаний.
Речь идет не о ходячих истинах; если бы я взял за исходную точку ребенка – я думал бы так; но я понял, что ошибаюсь. [Здесь] перед нами лишь одно поколение детей – за пятнадцать последних лет. Там же надо думать о гораздо большем: двадцать веков христианства, старое поколение, и, конечно, не одно поколение будущих контактов с арабами и сынами Индии. Не только Эрец-Исраэль, но также Греция и Рим, [причем] не только экспорт и импорт, но и духовная сторона.
Конечно, мне нужны и небо и ландшафты, Иордан и пески, и много-много развалин и останков прошлого. … Или не будет цели для поездки, или стоит остаться [там] подольше. Поэтому я колеблюсь, откладываю.
Работы здесь, в Польше, много. Я не стою лениво в стороне. И ведь это – мой климат и моя растительность, традиции, люди, которых я знаю, да и язык, которым я владею свободно. Там же все будет чуждым и трудным. Ваши заводы и плантации, борьба и конфликты – есть много людей, готовых к этому гораздо лучше… Я еще не оставил Варшавы – и вот уже журналистско-рыночная болтовня; а мне нужен покой. Поэтому я хотел уехать внезапно.
Я не тороплюсь, потому что у меня нет достаточно времени для ошибок…
Я знаю, что это письмо не рассеивает опасений, так как они коренятся не во внешних условиях этого путешествия, а во мне самом.
Поэтому или в середине августа, или снова отложу.

С приветом
Корчак


7.2.1935
Письмо семье Симхони в Эйн-Харод

Милая г-жа Рива, Симхони и Мио,
Чем больше нужно сказать, тем труднее писать; это кажется лишь формальностью, но невозможно написать что-нибудь свое, собственное...
… Удивительно, как можно обогатиться за двадцать коротких дней (Эйн-Харод), сколько можно узнать, понять, приобрести – надолго и навсегда…
…Ну, а что я буду делать у вас во время следующего визита, если машина оставила мен без работы по чистке картошки, а дойку коров вы всякому встречному-поперечному не доверяете? Не знаю, не слишком ли стар я для работы в поле.

Сердечно жму руку
Корчак


17.2.1935
Зееву Иосковичу (Иосиппону) и его сыну

Дорогой друг, а также маленький милый Бени!
Возможно, я задержался с этим письмом потому, что не знал, на чье имя писать. А теперь созрело решение, что именно так – я пишу вам обоим.
Мы никогда не говорили друг с другом. Не было времени. Страшная спешка, ни минуты покоя – под властью диктатуры часов, в плену календаря. Деревня открывает возможность основательных, честных переживаний; поэтому мне был так дорог Эйн-Харод, тихие ночные часы – драгоценные часы, что мы проводили на кухне. Город – это увечные мысли и чувства: они бессердечны. Город неизбежно бывает злым….
… Я не успел подытожить, что дало мне  пребывание в Эрец-Исраэль; мне приходится говорить трудные слова – впрочем, нет, не то. Трудна сама роль: из глубин двух тысяч лет и из тайны будущего. Был ли я честен в своих чувствах? Нет: мне пришлось придать этому форму прежде, чем она созрела. А вы? На мое счастье и вы неискренни.  Вы требуете от себя больше, чем самое крайнее человеческое усилие в состоянии дать. Вы требуете от себя больше силы, чем в возможностях человека. Дали в руки вундеркинду скрипку и смычок: играй как взрослый, в совершенстве. Еще рано: у вас есть право быть детьми. Мир требователен, назойлив, неосмотрителен и нетерпелив.  Заражает вас спешкой и нетерпением.  Вам нужна смелость сказать: «Еще рано».  Дали вам землю, машины, деньги – все. Скрипу и ноты: «Играй!». .Вам надо перепахать себя, а вместе с собой и тех, кого пачками забрасывает к вам далекий, больной и нечистый мир…

Привет всем
Корчак


7.2.1936
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
Когда приходят беспросветные дни и человек кажется самому себе совершенно лишним, и более того – когда весь труд его жизни представляется ему абсолютно бесполезным, когда хотелось бы спрятаться где-нибудь в отдаленном углу, чтобы в последний раз подумать о том о сем только ради самого себя, или прекратить свое существование без такого душевного отчета, - доходит до тебя доброе слово, какой-то близкий отзвук и тут же ты нетерпеливо думаешь: «А, глупости!», и только после этого: «А может быть, все-таки…»
Ведь человек хочет дать еще что-нибудь!
Вы пишите мне: неосновательны все опасения, что я «не достиг». Мой провал заключается в том, что то, что прежде служило мне источником  радости, теперь превратилось в один лишь изнурительный труд, так как в прошлом была гордая уверенность, что так нужно и можно, а ныне – сомнение, опасение, чувство стыда, что достижения столь малы, а это малое – лишено ценности.
Я дал обет, и такова моя воля: стоять за ребенка, на страже его интересов; но то, что еще возможно, - это лишь молиться и благословлять его торопливые и неуверенные шаги.
Где имеется подходящее место для выговора заблуждающимся, приказа сильным и защиты (словесной?) маленьких и слабых, если не в Эрец-Исраэль?  По этому и тоскую.
Но здесь, к сожалению, меня держит (и обременяет) реальная (?) работа, клонящаяся к закату.
Если бы я мог еще верить, что мыль и  свечение чувств равноценны делу (или даже превосходят его)! И я даже верю [в это], но Эрец-Исраэль этого не признает (и не может признать). Поэтому я был бы вправе приехать туда и остаться на одном условии: не быть там в тягость.
Любая весточка оттуда – для меня большое событие. Поэтому сердечное спасибо за Ваше письмо.

Крепко жму руку
Корчак


29.3.1937
Семье д-ра Лихтенштейна

Милая пани и дорогой друг!
Пишу вкратце, так как мне невыносима мысль, что этим моим письмом я затрудняю вас и причиняю беспокойство…
После депрессии, продолжавшейся несколько месяцев, я решил предпринять последнюю попытку провести последние годы жизни в Эрец—Исраэль, пока что в Иерусалиме; там буду учить иврит, чтобы через год перебраться в киббуц. У меня только тысяча злотых.
Из моей семьи осталась одна сестра; у нее есть несколько тысяч злотых; так как она знает языки, она может прокормиться здесь. Поскольку я еду не на твердой основе, я хотел бы только знать, даст ли мне эта маленькая сумма возможность (и как) что-нибудь сделать? Пока что все это туманно.
Я не прошу ничего, кроме искренности. Не буду в претензии, если не получу ответа; ответ уклончивый, с оговорами сочту отрицательным; если получу наставление и совет, буду видеть в этом руководство, ничем вас не обязывающее; охотно окажу услугу информацией о том, что ближе (мне). Я должен выехать примерно через месяц, так как не смогу теперь долго выносить состояние неопределенности
Если на это раз я обращаюсь к вам по собственным делам, то это лишь потому, что вы оба помогли  мне так вежливо и с такой скромностью

С приветом
Гольдшмидт (Я.Корчак)


30.3.37
Моше  Зильберталю (Зерталю)

Дорогой мой Митек,
Хорошо, что у вас есть ребенок. Я помню минуту, когда решил не создавать семью. С такой торжественностью и наивностью. Это было в цветущем городке под Лондоном. «Раб не имеет права на ребенка Польский еврей под русской оккупацией». После я сразу почувствовал это как самоубийство. Всеми силами старался я продолжать жизнь, казавшуюся беспорядочной, как одинокий чужак. «Удочерил» идею служения ребенку, его интересам. Выглядит так, что я проиграл. У них власть, а со мной  - справедливость; у них – сила, и сегодняшний день принадлежит им.
Старый, усталый, лишенный средств, я делаю последнюю попытку. Огромное усилие, и я совершаю его без желания – как будто не по своей воле, по какому-то приказу. Веление рока? Итак, не более не менее как в мае я еду (?) в Эрец-Исраэль – а именно в Иерусалим – на год. Там я должен изучить язык. А потом – куда позовут. Пока что порвал здесь все нити; осталась горсточка сочувствующих, да, возможно, ощущение бегства. Когда я сравнивал жизнь Костюшко и Лукасиньского, я обвинял того вождя, который остался жить после поражения. Я не воевал – я пытался увещевать. В сегодняшней Польше я мог бы быть лишь потребителем. Я читаю, что пишут другие, и погружен в воспоминания, важные только для меня. Я не вправе делиться затаенными истинами. Может быть, Иерусалим придаст мне силы. Изгнание, тоска – такая безличная жизнь, как будто я уже смотрю с того света на сатанинскую комедию нынешней реальности.
Несмотря на все, я верю в будущее: человечества, евреев, Эрец-Исраэль. Дерзкие, не знающие укоров совести повелители перекраивают карту мира и распределяют роли. Существующее положение не может длиться долго. Единственное утешение: это – не безумие мира, а скорее его жестокость. Но может ли быть иначе? …
… Мы накануне великих событий. Неужели кровопролитие? Неужели мы не преуспеем, неужели невозможно заменить схватку с помощью клыков и когтей магией слова? Объяснить и убедить?
Я хочу спасти не себя, а свою мысль. Я не хочу, потому что не могу, разорвать связи с польской действительностью; я остаюсь чувствителен к каждому призыву, к каждому звуку. Стараюсь связать то, что есть, с тем, что было. Трудно, но я не могу иначе.
Пока что я обдумываю, как осуществить мой план. [Взять ли] обычный туристский паспорт или – через Сохнут – разрешение на проживание? Откуда взять деньги – у меня только тысяча злотых – для меня вопрос побочный, не решающий, всего лишь неприятная деталь. Самое трудное - это решение. Я не могу долго ждать. Хотел бы уже завтра сидеть в отдельной, маленькой и тесной комнатке в Иерусалиме над Библией, учебниками, словарем иврита, с бумагой и карандашом… Чтобы можно  было сказать : новая страница, последняя глава. И быть, наконец, в полном одиночестве…
… Недавно мне пришло в голову, что меня уже абсолютно нельзя определить словами «просвещенный старец». Ибо таковой знает мир и его проблемы и умеет придать ему сияние. Я хотел бы быть «просвещенным старцем»; к сожалению  - и это больно – я весь взбаламучен и мрачен духом. Кое-какой просвет теперь – медицина и, может быть, звезды (но не солнце) Эрец-Исраэль.

Сердечно жму руку
Корчак


30.3.1937
Давиду Симхони

Близким мне людям Эйн-Харода
В сущности, я не изменил своего плана: я обещал, что приеду через два года, если смогу хоть как-то объясняться на иврите. Собираясь уже теперь ехать в Иерусалим, я облегчаю себе задачу:  год пребывания в Эрец-Исраэль по необходимости даст мне какое-нибудь, пусть примитивное знание языка. Другой мой мотив – надо сначала вздохнуть чистый воздух, расправить косточки, вновь приобрести право на улыбку. И  лишь тогда, может быть, признаю за собой и право появиться в деревне.
… Пусть это не вполне понятно, но я верю, что если я не приеду усталым (от треволнений)  стариком, чтобы поделиться с вами последними силами, то снова явлюсь к вам ребенком и начну свои жизненные скитания с самого начала. Переселение душ, метафизика? Нет, для меня это – реальные истины, сформировавшиеся в единое целое во время целого ряда вечерних часов в Эрец-Исраэль…
… Практически дела обстоят так: я хочу и даже должен прибыть в мае в Иерусалим; там буду жить как бедный студент; только после этого я собираюсь отправиться, куда меня позовут и где я буду нужен. В этом моя единственная и последняя радость в жизни после всех лет трудных испытаний и переживаний познания и тяжелых размышлений – словно хлеб для людей после помола зерна…

Привет. До свидания
Корчак


30.3.1937
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
Написал я письма в Иерусалим, в Эйн-Харод, два в Хайфу, Моше Зильберталю, а сейчас, абсолютно измотанный, пишу Вам. Я откладывал их написание из-за чрезвычайно трудного решения о поездке в Эрец-Исраэль, если не на постоянное жительство, то, на этот раз, на год. Опускаю многие детали. Важно лишь то, что для начала  я хочу провести год (?) в Иерусалиме, взаперти, как бы в детском садике, с целью подготовки к новой жизни, иному климату, языку и условиям. А когда тебе шестьдесят лет… Но, видимо, иначе нельзя и не должно быть. У человека есть долг перед его духом, его мыслью, ибо это – его лаборатория. В Европе (без Польши) мне угрожает судьба кислого , озлобленного, «продувшегося», … старика; смогу ли еще распрямиться, родиться заново – не знаю; утешает хоть то, что это – последняя попытка. Я спрашивал себя: не слишком ли я задержался? Нет: если бы я уехал раньше, то меня не покидало бы чувство дезертирства. Надо оставаться и стоять н посту до последнего момента. Если бы я хотел отдохнуть как пенсионер после «трудовой жизни» и быть только представителем того да сего, тех или этих, то, возможно, дожил бы оставшиеся мне немногие годы в мире и покое. Но нет. Сегодня тот, кто ест хлеб, должен выложить для этого последние силы; а тот, кто много пережил, видел, испытал, не имеет права пассивно смотреть на мир во время, когда человечество, столь трагически расколотое, ищет свой путь – если не ради грядущих поколений, то хотя бы ради поколения, подрастающего сейчас.
Если не окажется неодолимых препятствий – выеду в мае….

Жму руку
Корчак


23.5.1937
Моше Зильберталю

Мой дорогой Митек,
… я откладывал ответ со дня на день – очень тяжело писать. Очень тяжело. Потому что моя поездка не должна быть протестом или бегством. В оставшиеся мне несколько лет я хочу приносить пользу. Столь болезнен это отравленный период истории: я знаю, что он минует, но пока яда все больше, а к меня нет больше сил. Мне одинаково близки Иоськи  и Яськи(1). Среди тех и других есть много проявлений прекрасной и благородной человечности, затоптанной в грязь. За что?
Уехать к вам – это ответственность за то, что я оставляю здесь, и за то, что я буду вынужден взять на себя там. Смогу ли? Опасность - это возможность банкротства; лишь мне одному дозволено отвечать за результаты ошибочных расчетов. Обмануть доверие – преступно и постыдно. Я испугался в последний момент…
…  Я чувствую себя в долгу у ребенка, которому хотел бы служить, с которым связал труд своей жизни. В долгу потому, что я не только оставляю это мир, объятый сумятицей; мало того, что я не смог защитить ребенка, - я даже не привлек внимания к пути, который – если я не обманываю самого себя – я нашел. Основать коллектив детей на взаимном дружелюбии и справедливости; дать им несколько самостоятельных, спокойных, светлых лет для роста и созревания; не притеснять, не перегружать, не оставлять в забвении, не допускать несправедливостей. Я утверждаю, что сделал это для небольшого коллектива Дома сирот. Несмотря на трудные условия, это оазис, который , к моему огорчению, сегодня засыпает зловещий песок окружающей пустыни.

Очень тяжело, Митек.
Сердечно жму руку
Корчак

(1)Корчак имеет в виду как еврейских, так и польских детей.


4.1.1938
Иосефу Арнону

Дорогой Иосеф,
Прилагаю письмо, написанное в декабре. Я не послал его, так как подумал (назавтра), что смогу написать что-нибудь конкретное. Моя поездка в Эрец-Исраэль – дело очень простое и очень сложное. Без денег и без языка  не могу ехать; учить его здесь я тоже не могу, а там, год в городе – откуда возьмутся средства? И это «откуда» запутывает, затрудняет и приводит к отсрочкам. До осени я не хотел, поэтому обязался на лето. Иногда близкое кажется очень далеким, и наоборот. Не знаю, а ждать в возрасте шестидесяти лет – неприятно…
… Вы обманываете самого себя, скрывая тоску по родной земле, или, как говорят по-русски, - «по родине» - месту, где родились. Нехорошо. Надо это признать и описать процесс врастания в новую почву, а этого можно достичь только с помощью ребенка – он служит связью.  У Вас он есть – итак? В Эрец-Исраэль – труднее, чем в странах, не затрагивающих наших чувств, - в Бразилии, Аргентине, - так как, прежде всего, приходится расставаться  с иллюзиями, да и груз ответственности и долга гнетет. В Бразилии спрашиваешь: «Хорошо ли я сделал?», а в Эрец-Исраэль, кроме того задаешь вопрос: «Стоило ли?». Там: «Что будет со мной?», а здесь также: «Что будет с нами?» Там - двадцать–тридцать лет моей собственной жизни; здесь – две тысячи лет нашей жизни…
… Это проблема не только еврейской эмиграции.
Я встречал в Харбине поляка, который стыдился, что уже не так тоскует, н так любит. А Вы стыдитесь того, что все еще тоскуете.

Жму руку
Корчак


2.8.1939
Сабине Дам

Уважаемая госпожа,
Обращаюсь к Вам с необычной просьбой – я не знаю никого в Иерусалиме: может быть, адрес человека, который смог бы (и захотел бы) помочь мне. Если я достану наличные деньги, хочу в октябре посетить Эрец-Исраэль – на зиму, на четыре месяца – до января. Я начал бы со Старого Иерусалима: может быть найдется комната или угол в комнате, в «хедере» старого типа – я видел такой, но не помню улицы. Можно ли туда, пустят ли меня – может быть, кто-нибудь, какой-нибудь бедный студент, живет там? Сколько надо платить за жилье и кое-какой пансион, а если это неосуществимо - можно ли поселиться в бет-мидраше в Тверии (или поблизости)? Если бы был там ученик, знающий по-польски! И опять-таки: сколько придется платить в месяц? Я боюсь клопов, и особенно хотел бы знать, есть ли оные, и много ли? Я с ними знаком со времен войны (как и с блохами) – привыкнуть можно. Но чтобы не было сюрпризов. Хуже с трахомой – глаза у меня чувствительны – и с сыростью (ревматизм). Я себя знаю: месяц могу это потерпеть. Для меня это важно, может быть даже необходимо. Лишь после этого – киббуцы, а напоследок Тель-Авив, который я совсем не знаю, а стоит.

Сердечный привет.
Простите за такое «нападение».
Корчак


01.09.1939 г.
немецкие фашистские войска вошли в Польшу

По изданию
«Януш Корчак. Избранное.
Письма в Эрец-Исраэль»,
Библиотека-Алия, Израиль, 1990